словно омытые водой, и стали еще более красивыми.
Поднялся и Джура. Он подошел к своему коню, привязанному в отдельном стойле, ласково похлопал его, приговаривая:
— У, родной ты мой! Как здоровье? Хорошо ли отдохнул? Не желает ли чего душа твоя, мой каренький?
— Выспались, Джура-ака? — спросил Юлчи.
— Э-э, братец! — Джура зевнул, широко раскрыв лишенный передних зубов рот.— Разве у таких, как мы с тобой, при жизни есть время выспаться? После смерти — другое дело.
— Это правда!
— А ты, видно, тоже любишь лошадей. Да?
— Еще бы! — засмеялся Юлчи.— Лошадь — лучшая тварь на земле. Очень люблю!
— Если бы они от этого стали твоими...— вздохнув, заметил Джура.
— Да-а...— протянул Юлчи.— Но, говорят, хорошее намерение — уже наполовину богатство. Когда-нибудь и я своего коня заседлаю. Может, он не будет ни летуном, ни скакуном, пригодным для улака и скачек, но будет хорошим работягой.
Джура пожал плечами и безнадежно махнул рукой, показывая, что он-то уже ни на что не надеется. Поймав присосавшуюся к лопатке лошади желтую «собачью» муху, он выругался, раздавил ее каблуком сапога, потом засучил рукава и, негромко мурлыча что-то себе под нос, принялся за дело.
Юлчи задержался у стойла, залюбовавшись конем. Джура заметил -МО, расправил спину, обвел взглядом конюшню.
Буланый хозяина твоего тоже хорош!—проговорил он.— Если ты знаешь толк в лошадях, конь этот из тех самых буланых, о когорых рассказывают в сказках. Л ваш? — засмеялся Юлчи.
Джура любовно провел ладонью по крупу коня.
— О нем и говорить нечего! — с гордостью сказал он.— Это первый из первых. Равного ему не сыскать. Посмотрел бы ты, как он бежит! И старый и малый глаз оторвать не могут! Заприметят издали и провожают, пока не скроется... Стой, стой! Что, мухи нападают, каренький? Сейчас мы их в ад спровадим...— Расправившись с мухами, Джура продолжал: — Только, надо сказать, у человека часто бывает дурной глаз, братец. Как-то стою на Иски-Джува, жду хозяина. Базарный день, народу много. Все на лошадь глаза пялят... Подходит один седобородый — раньше он барышником был. Оперся на посох, уставился на коня. «Живу, говорит, я со времени Малля-хана кокандского, сын мой. Видел много и ханских и байеких коней, много прошло их через мои руки. Но этот — не конь, а душа живая! Чей он? Сколько стоит?» «Сожрал ты мне коня!» — подумал я и говорю ему: «Другого бы на твоем месте кнутом хватил, а тут седины твои приходится уважать...» И что бы ты думал? На другой день заболел мой конь! У меня чуть душа не выскочила. Хорошо еще, кроме меня, никто не заметил. Хозяин-то в лошадях и на просяное зернышко не смыслит...— Джура вздохнул.— Ходить за чужой скотиной самое трудное дело, братец. Что случится — беда на твою голову. Хозяин у меня шумливый. Даже самый смирный человек и тот, как только разбогатеет, начинает забываться. Знаем мы! А над кем и поглумиться, как не над работником?.. Так вот, что же мне, думаю, делать? Голова пошла кругом. Побежал я к знахарю-мулле. Слышал, что крепко помогает его заговор... Стой, стой! Сейчас я тебя, дорогой, начищу так — будешь блестеть, что девушка после бани... Да, пришел я к мулле и что, думаешь, сказал ему? «В нашем, говорю, доме заболел один бедняга. Видно, джинны душат. Идемте, пошепчите, может, исцелит ваш заговор...» — «Хорошо»,— отвечает мулла и отправился со мной. Пришли мы. Веду его в конюшню, говорю: «Почтенный, вот наш больной». А мулла смеется: «Ничего, говорит, в этом особого греха нет. Вчера мне пришлось читать молитву над коровой». Мулла прочитал молитву. Пошептал, подул, поплевал на стороны. Сказал: «Сглаз это. Обкуришь еще исрыком — пройдет». Вручил я ему за труды свой собственный целковый. Ушел он. А мне опять не спится. Ровно в полночь бегу к своей старухе матери... У меня, братец, всего только и родни, что одна