Докуривай, докуривай,— проговорил он насмешливо.— Чтоб ни пылинки не пропало из того, за что ты заплатил!
Казах, как заправский курильщик, попытался сделать глубокую затяжку, но тут же отвернулся и сердито проворчал:
— Ни капли дыма! Ты худший из людей, добра тебе не видать!.. Джигита мучила жажда, и он пил торопливо, часто дуя на горячий
чай. Опорожнив чайник, юноша бережно отделил от спрятанной в поясе мелочи несколько медяков, бросил их в пиалу и тотчас встал. Некоторое время, однако, он стоял в нерешительности: не знал, в какую сторону направиться. Потом, хотя и убедился в сварливом нраве чайханщика, подошел к нему.
— Вы не знаете, где тут усадьба Мирзы-Каримбая?
— А зачем тебе?
— Хотел повидаться.
— Хм... Мирзу-Каримбая не то что здесь — во всех четырех концах Ташкента знают.— Чайханщик вытянул левую руку и указал на один из переулков: — Во-он на ту улицу сворачивай. Большущие, издали заметные ворота. Искандер Зулькарнайн таких крепостей не строил!
Оглядев джигита с головы до ног, чайханщик прибавил с завистью:
— И крепок же ты, братец. Сила так и прет из всего тела! Откуда будешь, не из Сайрама ли? Везет нашему баю!..
Его перебил чей-то голос из глубины чайханы:
— Сплюнь! Сглазишь, пагубник! Мне бы так сказал — я бы тебе все зубы выбил.
— Да, если бы у меня были зубы, а у тебя сила нашлась, ходячая ты немощь,— съязвил чайханщик.
Джигит простодушно улыбнулся и вышел из чайханы.
Когда он поравнялся с огромными, выкрашенными зеленой краской, тяжелыми, резными воротами, сердце его часто забилось. Одна половина ворот оказалась открытой. Он издали заглянул во двор: прямо против него на обширной супе в тени высокого карагача сидел, обмахиваясь платочком, старик в белоснежной рубахе, с маленькой белой бородкой.
Сердце юноши забилось сильней: «Как подойти к этому человеку, которого знает весь Ташкент?» Он робко вошел в ворота, в десяти — пятнадцати шагах от супы почтительно сложил на груди руки и с поклоном проговорил:
— Ассалям-алейкум!
От смущения голос его прерывался, звуки с трудом выходили из горла.
Старик не двинулся с места. Приставив руку к глазам, он некоторое время по-стариковски всматривался в гостя, затем проговорил негромко:
— Подойди, подойди, мой свет. Чем могу помочь?
Юноша подошел ближе, положив сумку на землю, протянул старику большие, сильные руки. Потом несмело присел на краешек супы, опустил голову. «Куда я попал? — промелькнула у него мысль.— Мирза-Каримбай это или нет? Может быть, это другой бай?»
Старик, заметив смущение юноши, спросил снова: Так с чем пришел, сын мой? Расскажи...
Джигит поднял голову, взглянул на старика и улыбнулся.
— Мирза-Каримбай вы будете? Старик кивнул головой.
— Я пришел из Ходжикента. Ил Ходжикента?
Я сын вашей племянницы Хушрой.
— Мирза-Каримбай чуть пошевелился.— Племянницы моей Хушрой-биби сын, говоришь? Хвала тебе, хвала! Спасибо, что навестил, племянник. Как мать, здоровья ей и благополучия, где бы она ни была! Как звать тебя, племянник?
— Зовут меня Юлчи. Мать, слава богу, жива-здорова. Вам привет передавала.
— А отец, э-э... Шерали, как, здоров?
— Отец умер. Уже больше двух лет...
Мирза-Каримбай легонько коснулся руками бородки, делая вид, что произносит слова заупокойной молитвы.
-- Очень хороший был человек, бедняга: скромный, правдивый,
рассудительный. Одно время он часто наведывался. И здесь, и в городе у меня бывал. А ты приезжал когда-нибудь?
— Помню, будто еще маленького отец с матерью как-то привозили меня.
Старик стал вспоминать прошлое. Он рассказал, как после смерти его старшей сестры остались две девочки-сиротки, из которых старшая — Хушрой — жила у отца, а младшую — Аим-биби — взял на воспитание он, Мирза-Каримбай; вспомнил, как эта младшая неожиданно умерла перед самой своей свадьбой, а Хушрой-биби тоже не