газету, если есть охота. А когда мне вздумается устроить большой той — не мешай. Я сделаю это ради своего собственного сына, буду расходовать свои собственные деньги. У меня свои привычки, свои желания. Да и как этот молокосос, даже не нюхавший пыли во дворе медресе, стал вдруг знатоком шариата? Если по шариату положено устраивать мавлюд-той, то почему об этом ничего не говорят наши улемы. И еще меня огорчает то, что им верят даже некоторые из наших баев и молодых купцов. Вот сын Азимаходжи — Турсун-байбача — тоже хлопочет об открытии новой школы. Недавно приходит к нам и давай меня обхаживать. «Один сын у меня учится в кары-хана — в начальной духовной школе,— говорю ему,— другого я отдал в русскую школу на Хадре. Все. Довольно!»
Султанбек, утомившись от такой длинной речи, тяжело облокотился на подушку и принялся вытирать пот с толстой красной шеи и с круглого, как точильный камень, лица.
— Для наших сыновей довольно и школы на Хадре. Какая же еще школа нужна?..— поддержал Султанбека один из купцов.
У Абдушукура так и чесался язык ввязаться в спор. Он уже приготовился было дать обстоятельное разъяснение насчет устройства тоев по-новому, высказаться по поводу улемов, шариата и школ, но тут в разговор вступил Хаким-байбача.
Старший сын Мирзы-Каримбая говорил спокойно, рассудительно. Он не стал возражать против новых школ, но высказал пожелание, чтобы в этих школах было уделено побольше времени изучению «благородного корана». О тоях же байбача сказал так:
— Шариатом, слышали мы, расточительность не одобряется. Однако пока от улемов нет прямых указаний насчет тоев, придавать какое-либо значение разговорам молодежи не следует. Блюстителями шариата являются отцы народа, и только они. Молодым следует выбросить из употребления слова «прогрессист», «консерватор», в деле просвещения народа надо идти рука об руку с нашими улемами и сохранять перед ними необходимую почтительность. Вмешиваться в дела шариата, помимо улемов, значит вносить раскол в народ, разрушать устои ислама. Последствия от этого могут быть только самые дурные.— Хаким-байбача обернулся к Абдушукуру: — Никогда не задевайте в спорах наших улемов, Абдушукур!
Абдушукур собрался было выступить с целой проповедью, но теперь счел за лучшее промолчать. Он лишь улыбнулся в ответ и кивком головы выразил согласие со словами Хакима.
Минутное молчание нарушил Салим-байбача.
— Не мало грехов водится и за нашими улемами,— сказал он, взглянув на брата.— Вместо того чтобы бороться с ересью, они потворствуют ей. Не запрещают расточительности в расходах на той и пиршества, а, наоборот, сами любят ходить с тоя на той и щеголять шелковыми и парчовыми халатами. Молодежь говорит: «Деньги, которые наши баи тратят на той, лучше пустить в торговлю, передать на устройство театров». И правильно! Улемы всех, кто читает газеты, называют «кяфирами», но это же просто невежество.
Гости мало придали значения словам Салима, но все заметили, что Мирза-Каримбай нахмурился и опустил голову, явно недовольный сыном.
— Брат наш Салим,— сказал Хаким-байбача,— болтает все, что ни придет в голову. Товарищи его из этих самых молокососов.
Салим промолчал. Он сидел, небрежно играя золотой цепочкой своих часов.
— А что это такое — театр? Цирк, что ли? — спросил Абдушукура чаеторговец Садриддин.
— Нет, это совсем не то, Садриддин-ака! — охотно пояснил Абдушукур.— Если вы хоть раз побываете, то поймете, что это настоящая школа!
— Видел я театр,— пыхтя и отдуваясь, заговорил хлопковик Джамалбай.— Абдушукур уговорил меня, и я пошел... Вы называете это школой, Абдушукур! А что это за школа? Где там учителя, ученики? Показали, как какой-то неграмотный мальчишка стал босяком, и все?
— Может быть, не школа, а показ поучительных примеров,— заметил кто-то.
— По-моему, ни то, ни другое,— продолжал Джамалбай.—