среди деревьев. Может быть, ему хотелось скорее остаться одному, чтобы без свидетелей смягчить слезами обиду и горечь предстоящей утраты.
Фазлиддин сел в коляску, попрощался с шурином и отправился в город. Салим тропинкой пошел напрямик к своему поместью.
II
По земле разлилась прохлада. Между кроной карагача и вершинами двух яблонь, склонившихся над хаузом, ярко сияли звезды. Тишину ясного летнего вечера подчеркивал негромкий стрекот сверчков.
Салим-байбача расположился на супе, придвинув лампу, просматривал мусульманскую газету, оставленную кем-то из участников недавнего совещания по поводу царского указа.
Легкие ночные бабочки носились вокруг лампы, ударялись о горячее стекло, трепетали нежными крылышками, теряя пыльцу, падали на ковер и застывали неподвижно.
Со стороны калитки ичкари послышался скрип капишей. Байбача обернулся — из темноты показалась Нури.
Салим подобрал ноги:
— Садись, Нури-ай.
— Что вы здесь прячетесь? Хотя бы ради моего приезда в ичкари посидели. Жметесь тут один, втихомолку...
Нури присела около брата.
— Ты ведь не одна,— усмехнулся Салим.— Там мать твоя Гульнар...
Достаточно было одного упоминания о Гульнар, чтобы Нури, как всегда, загорелась гневом.
— И-ых! — выдохнула она со злостью и отвернулась. Помолчав минуту, Нури принялась за обычные свои жалобы.
То повышая в гневе голос, то по знаку Салима понижая его до шепота и со злостью хлопая себя по коленям, она говорила:
— Всему виной вы и Хаким-ака! Если бы вы тогда покрепче уперлись, отец не женился бы на Гульнар. Бесхарактерные вы оба! Даже имущество не сумели взять в свои руки. Вот и радуйтесь: теперь над вами рабыня верховодит... Чудно! Больной прикидывается. Все это ложь! Все это притворство и зазнайство— не больше... Ух! Я еще не видела такой ловкачки!.. А она довольна, радуется. Да и чего ей горевать? Сразу же родить собралась, собака! Слыхали? Теперь всю отцовскую казну приберет к рукам...
Вся вина на отце,— глухо возразил Салим-байбача.
Об отце и не говорите. Можно б было — и не глядела бы на него! Только из-за вас приезжаю сюда. Салим зло рассмеялся:
Сорок иголок, которыми ты колдовала, не помогли, видно!
Чего только я не перепробовала! От Гульнар, похоже, все бегут.
Из темноты загудел и камнем ударился о лампу жук. Отпрянув, он упал на грудь Нури, крупным яхонтом заблестел на белом шелке платья. Нури испуганно вздрогнула, резким движением руки сорвала жука, швырнула его в темноту.
— Ух, боюсь я всех этих жуков-козявок!..
Салим зевнул и опустился на подушку. В голове байбачи промелькнула мысль: «А неплохо было бы еще больше разжечь Нури против мачехи».
Нури наклонилась к брату, таинственно прошептала:
— Салим-ака, прочтите вот это...
— Что прочитать? — Салим приоткрыл глаза.
Нури развернула узелок на конце платка, протянула брату сложенный листок бумаги.
— Нашла у Гульнар в сундуке. Что за письмо, думаю...
«Не бросила еще старой привычки шарить везде,—ухмыляясь, подумал Салим.— Раньше по сундукам снох лазила, теперь к мачехе заглядывает».
Однако при первом же взгляде на письмо лицо байбачи стало серьезным.
— Читайте вслух.
Нури еще ближе наклонилась к брату. Но Салим-байбача промолчал и продолжал читать про себя. Вот что было в письме:
«Зрачок глаза моего, бедный друг мой Юлчибай!
Судьба моя, видно, чернее темной ночи. Ах, лучше бы мне не родиться, лучше бы не видеть вас. В тот день, когда я ждала вас в каморке Шакасыма-ака и надеялась скоро улететь с вами в кишлак, будто несчастье, нагрянул отец мой с элликбаши. Они силой утащили меня домой. Бессильно перо описать, бессилен рассказать язык все то, что мне пришлось перенести. Вот уже месяц и десять дней, как я горю в огне разлуки. Нет у меня крыльев, чтоб улететь из байской темницы к вам, нет здесь ни одной доброй