и мишраб значительно переглянулись. Мишраб подскочил к Юлчи, схватил его за руки:
— Очень хорошо, что ты попался! Я тебя уже третий день разыскиваю!
— Вяжите, бейте, кровопийцы! — закричал Юлчи. Пристав приказал:
— Пошел!
Мишраб подтолкнул Юлчи и кивнул на дверь.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
I
В чистом, сияющем голубизной небе пролетели горделивые журавли. Снова весна... С каждым днем все сильнее припекало солнце. По краям земляных крыш убогих мазанок, над растрепанными, полуистлевшими застрехами зазеленели яркие коврики травы. Немного позже среди зелени начали вспыхивать кроваво-красные маки. Украсились гроздьями нежно-белых цветочков и две ветви, торчащие на корявом стволе старой дуплистой груши в маленьком дворике Шакира-ата.
В этом убогом дворике-тумаре со старой грушей уже два с поло-
виной месяца жила Унсин. Старик и старуха привыкли к ней как к родной. Полюбили девушку и их осиротевшие внучата. Старуха теперь спокойно уходила по своим знахарским делам — в доме было кому и за ребятами присмотреть, и обед приготовить. Унсин охотно возилась с ребятишками, была ласкова с ними, мыла их, обстирывала, чинила рваные рубашонки. К вечеру она ставила на огонь котелок, варила затируху, заправленную салом, или машевую похлебку. А главное — она помогала старику.
Один, без ученика, Шакир-ата за неделю мог приготовить всего несколько пар ичигов. На деньги, вырученные за них, сапожник покупал шевро, подошвы, нитки, клей, воск — все, что надо было для работы. На хозяйство же оставались гроши. Часто, возвращаясь с базара, старик еще с порога швырял пустую сумку и с гневом и горечью говорил:
— Цена на кожу опять подскочила, никак наперед не угадать и не угнаться. А припасы — куда там! Не то что риса или маша — даже пшена не сумел купить. Видно, бог находит, что для нас и пшенная похлебка излишняя. Эта война — сущая беда на нашу голову. Сгинуть бы и герману и турецкому султану, хоть мы его и величаем халифом всей земли, сгинуть бы и самому белому царю. Приданое матери, что ли, не поделили они!..
Но вот старику стала помогать Унсин. Первое время сучила и вощила дратву. Потом стала насаживать ичиги на правила, покрывать их черной сажей и лаком. Наконец она упросила старика научить ее шитью. Шакир-ата показал ей, как держать шило, как действовать парными иглами. Проворные руки девушки быстро освоились с работой. Примостившись на низенькой табуретке во дворе или жилой комнате, Унсин прилаживала на коленях правило и ловкими, быстрыми движениями строчила голенища, да так, что даже старому мастеру приходилось удивляться ровности и аккуратности строчки. Скоро они разделили труд: старик в мастерской кроил заготовки, а Унсин в ичкари шила. Дела начали поправляться. Теперь Шакир-ата, заготовив для помощницы все необходимое, большую часть дня занимался починкой обуви, и заработок прибавился.
Унсин выросла в труде и лишениях, поэтому жизнь и работа у сапожника вовсе не тяготили ее. Только вот если бы с ней был брат!.. Мысль о Юлчи не покидала девушку. Руки ее были заняты работой, а сердце болело. Обычно ясное, миловидное личико омрачала печаль...
Когда Юлчи был носильщиком, он приходил почти каждый вечер, расспрашивал Унсин, подбадривал ее и обязательно оставлял немного денег, которые девушка передавала потом Шакиру-ата. Но где же он любимый брат ее? В какой томится стороне, в какой.
Неожиданное исчезновение Юлчи принесло девушке и обоим старикам много волнений и горя.
Что же это такое, доченька? — часто повторял старик. Взрослый, разумный джигит — и вдруг даже тени не покалывает!
Иногда, может быть желая утешить девушку, а может, потому, что и в самом деле так думал, он прибавлял:
— А впрочем, джигиты — они все такие необузданные. Видно, с каким-нибудь приятелем счастья искать отправился, беспутный!
Правду им рассказал Каратай