меня от неприятной необходимости ответить что-либо Адели.

III

В Петербург мы попали к вечеру. Исполнив необходимые заставные обрядности, мы покатили по широкой, но неуклюжей улице, вымощенной бревнами. Во многих местах бревна сильно разошлись, и карета, купленная нами в Кенигсберге довольно подержанной, жалобно подвизгивала в этой тряске, с которой не могла сравниться самая злая морская буря.
- Ну-с, - сказала Адель, - не может ли теперь почтительная и послушная дочь спросить у своей мамаши, которая так отлично знает русский язык и петербургскую жизнь, куда мы собственно едем и в какой гостинице остановимся на ночлег?
Роза густо покраснела. Хмель, под влиянием которого она требовала восстановления родительского авторитета, был несколько рассеян сном, и теперь старуха еще острее чувствовала затруднительность положения.
- В мое время, - неуверенно сказала она, - была отличная гостиница на улице, которую я знаю наизусть, но хоть убей - не могу сейчас припомнить, как она называется. Помню только, что это название имело что-то общее с водой или каким-то напитком…
- Может быть, «Grande rue de Sivouha»? - ехидно подсказала Адель, которая вспомнила рассказ Голицына о сивухе как об излюбленном напитке простонародья.
- Кажется, что-то в этом роде, - смущенно согласилась старуха, к величайшему удовольствию Адели. - Но во всяком случае это неважно. Наверное, ямщик подвезет нас к какой-нибудь гостинице.
Однако, должно быть, и ямщик не знал, куда нас везти, так как в ту же минуту карета остановилась, и вскоре у окна показалось угрюмо-разбойничье бородатое лицо нашего возницы, который что-то спросил на своем варварском языке. Ну и комедия поднялась тут!
Ямщик что-то сердито лопотал по-русски; Роза, страстно жестикулируя, тараторила по-французски, призывая на голову мужика все громы и кары небесные за то, что он «не хочет» понять ее. Около кареты стал собираться народ. Должно быть, ямщик говорил Большая Сивушная улица, что-нибудь очень злое и дерзкое, - его слова нередко сопровождались взрывами грубого смеха толпы. Эти взрывы достигли своего апогея, когда Роза несколько раз повторила свое «Гран-рю де Сивуха». Наконец ямщик презрительно махнул рукой и ушел вперед к лошадям. Роза выглянула в окно и вдруг неистово закричала по-французски:
- Нет, да вы посмотрите, люди добрые, что делает этот разбойник! Ведь он лошадей выпрягает! А! Как это вам понравится! Да ведь это что же будет?
Разумеется, ямщик не обращал внимания на непонятные ему проклятия и угрозы старухи и продолжал методично выпрягать лошадей, видимо, собираясь оставить нас посреди улицы и ускакать прочь. Что и говорить, ведь не мог же он возить нас по всему городу?
Неизвестно, чем кончилась бы вся эта история, если бы внезапно около нас с другой стороны кареты не послышался звонкий, мелодичный хохот. Мы обернулись и увидели очаровательную брюнетку со смуглым лицом и жгучими глазами, сидевшую верхом на породистой лошади.
- Простите мне мой глупый смех, - бегло, но неправильно и с заметным итальянским акцентом сказала черноглазая амазонка, - я понимаю, что над несчастьем стыдно смеяться, но все это так комично, так комично… - Она вновь засмеялась, а потом продолжала: - Нельзя ли узнать, кто вы, и не могу ли я быть вам полезной? Я - примадонна здешней оперы, Тарквиния Колонна!
- Ах, сударыня! - затараторила Роза, высовываясь в окно, - вас послало к нам само небо! Вы сами - иностранка и понимаете положение культурных людей, попавших в эту варварскую страну… Ай! - пронзительно крикнула она, хватаясь за нижнюю часть спины и отскакивая, словно ошпаренная, от оконца.
- Сударыня! - сказала Адель, которая сильным щипком заставила не в меру болтливую старуху отскочить от окна и теперь заняла ее место. - Мы - французы, не знающие никого в Петербурге. Нам нужно где-нибудь остановиться,