доме на пустынном морском побережье Камберленда мы прожили целый год, оплакивая утраченное, мечтая его вернуть, но не видя никаких для этого путей. Постепенно наши силы восстановились; даже волосы Лео, седые после пережитого в пещерах ужаса, снова зазолотились. Вернулась к нему былая красота, лицо стало таким, как и прежде, только как бы очистившимся и печальным.
Я хорошо помню ту ночь, ту ночь – и час озарения. Мы были в подавленном настроении, даже в отчаянии. Тщетно ожидали каких-нибудь знаков. Мертвая так и оставалась для нас мертвой, и на все свои призывы мы не получали никакого ответа.
Был мрачный августовский вечер; после ужина мы долго гуляли по берегу, прислушиваясь к плеску медленно накатывающих волн и наблюдая за молниями, которые извергала дальняя туча. Мы оба молчали, и вдруг Лео застонал – это было скорее рыдание, чем стон, – и сжал мою руку.
– Не могу больше терпеть, Хорейс, – сказал Лео – так он теперь обращался ко мне. – Я весь извелся. Желание снова увидеть Айшу сжигает мое сердце. Я просто сойду с ума, если потеряю последнюю надежду. А ведь я крепок, могу протянуть еще пятьдесят лет.
– Что же ты собираешься делать? – спросил я.
– Избрать кратчайший путь, ведущий к постижению – или вечному покою, – торжественно заявил он. – Я хочу умереть – и умру сегодня же ночью.
Я сердито взглянул на него, не на шутку испуганный его решимостью.
– Это слабодушие, Лео, – сказал я. – Терпеливо неси бремя своих мук – как другие.
– Ты имеешь в виду себя, Хорейс, – отозвался он с невеселым смешком, – ибо и на тебе тоже почиет проклятие – хотя и менее заслуженно. Ну что же, ты сильнее меня, не так раним, может быть, потому, что старше. Но я не могу больше терпеть. Лучше смерть.
– Ты замыслил преступление, – сказал я, – нет худшего оскорбления для Создателя, чем отшвырнуть его дар – дар жизни, как изношенное платье, как нечто ненужное и презренное. Да, повторяю: преступление, которое может повлечь за собой куда более жестокую кару, чем ты можешь себе вообразить, может быть, даже вечную разлуку.
– Если человек, вздернутый на дыбу, схватит кинжал и заколется, преступление ли это, Хорейс? А если и так, оно все же заслуживает прощения, если, конечно, истерзанная плоть и трепещущие нервы могут рассчитывать на снисхождение. Я сломлен долгими пытками, поэтому я схвачу кинжал, а там будь что будет. Она мертва, и единственный путь приблизиться к ней – умереть самому.
– Почему ты так думаешь, Лео? Все говорит за то, что Айша жива.
– Нет, будь она жива, она подала бы мне какой-нибудь знак. Мое решение твердо, не отговаривай меня, если уж продолжать беседу, то о чем-нибудь другом.
Я долго разубеждал его, почти не надеясь не успех; случилось то, чего я давно уже опасался: потрясение и долгая скорбь отразились на рассудке Лео. Человек он по-своему очень набожный, твердый в своих религиозных убеждениях, и в здравом уме никогда не решился бы на такой тяжкий грех, как самоубийство.
– Лео, – сказал я, – неужели у тебя хватит бессердечия оставить меня одного? Так ты собираешься отплатить мне за всю мою любовь и заботу? Ведь я не переживу тебя, и моя смерть будет на твоей совести.
– Твоя смерть? Почему твоя смерть, Хорейс?
– Потому что тропа достаточно широка, чтобы по ней могли пройти и двое. Мы не расставались столько лет, столько испытаний перенесли вместе; я уверен, что если мы и разлучимся, то ненадолго.
Теперь уже он испугался за меня. Но я упорно твердил:
– Я не переживу тебя. Твоя смерть наверняка убьет меня. В конце концов Лео уступил.
– Ладно, – вдруг воскликнул он. – Обещаю тебе, что сегодня я не покончу с собой. Дадим жизни еще один шанс.
– Вот и хорошо, – ответил я, но и после того, как я улегся спать, меня продолжал терзать страх. Я был уверен, что завладевшее им желание умереть будет усиливаться и усиливаться, пока