впечатление приятного уюта.
В самом начале залы, на помосте, стоял длинный узкий стол, застланный скатертью и уставленный серебряными блюдами и кубками. Здесь мы ждали, пока откуда-то из-за занавесок не появились распорядители с жезлами в руках, за неимением лучшего слова назову их дворецкими. За ними вышел человек, который бил в серебряный гонг, а затем около дюжины придворных, все, как и мы, в белых сюртуках, и примерно столько же дам, среди них немало молодых и красивых, по большей части белокожих, с точеными, чертами лица, хотя попадались среди них и желтокожие. Мы обменялись приветственными поклонами.
Последовала недолгая тишина, пока мы изучали друг друга взглядами, затем зазвучала труба, и, предшествуемые лакеями в желтых ливреях, из-за штор появились Хан и Хания Калуна. Впереди них шел Симбри, позади следовало много придворных.
Глядя сейчас на Хана в его праздничном белом наряде, трудно было даже вообразить, что это тот самый безумный зверь, который совсем недавно подстрекал своих адских псов, чтобы они разорвали на куски и пожрали всадника и беспомощную лошадь. Перед нами был крупный, неуклюжий человек, крепко сложенный и отнюдь не безобразный, но с бегающими глазами, туповатый на вид и, судя по всему, неспособный на утонченные чувства.
Вряд ли есть необходимость описывать Ханию. Выглядела она точно так же, как в доме над воротами, только вид у нее был еще более утомленный, да и выражение глаз сильно встревоженное: чувствовалось, что события предыдущей ночи не прошли для нее бесследно. Увидев нас, она слегка покраснела, показала жестом, чтобы мы подошли, и сказала мужу:
– Мой господин, вот те самые чужестранцы, о которых я вам говорила.
Его тусклые глаза остановились сперва на мне; моя наружность, видимо, его позабавила, потому что он грубо рассмеялся и сказал на варварском греческом языке с примесью слов из местного наречия:
– Какой смешной старый козел!.. Я никогда еще тебя не видел?
– Нет, великий Хан, – ответил я. – Но я видел ночью, как ты охотился. Удачная была охота?
Он как-то весь встрепенулся и сказал, потирая руки:
– Отменная. Наездник он был неплохой, но в конце концов мои собачки поймали его и… гам! – Он щелкнул своими мощными челюстями.
– Прекрати этот грубый разговор, – с яростью перебила его жена, и, отпрянув от нее, он натолкнулся на Лео, который ждал, когда его представят.
Увидев этого большого, с золотой бородой человека, Хан ошарашенно уставился на него, потом сказал:
– Не тот ли ты самый друг Хании, которого она ездила встречать к воротам? Тогда я не мог понять, почему она так хлопочет, теперь понимаю. Берегись – или я затравлю и тебя!
Лео, взбешенный, хотел что-то ответить, но я положил ладонь на его руку и сказал по-английски:
– Не отвечай. Ведь он безумец.
– Не знаю, безумец ли он, но что негодяй – это точно, – пробурчал Лео. – И если он попробует напустить своих проклятых псов на меня, я сверну ему шею.
Хания пригласила Лео сесть рядом с ней, а меня – по другую руку, между собой и ее дядей, Хранителем, тогда как Хан сел на стул чуть поодаль и позвал двух самых хорошеньких дам составить ему компанию.
Так нас представили ко двору Калуна. Что до самой трапезы, то она была очень обильна, хотя и не слишком изысканна, и состояла по большей части из рыбы, баранины и сластей – все это подавалось на больших серебряных блюдах. Было много забористого вина, что-то вроде пшеничной водки, и почти все пили чересчур много. Задав мне несколько вопросов о нашем плавании, Хания повернулась к Лео и разговаривала с ним весь вечер, тогда как я посвящал все свое время старому Шаману Симбри.
Вот вкратце то, что мне удалось выяснить от него тогда и впоследствии.
Торговля как таковая незнакома обитателям Калуна по той причине, что всякое сообщение с югом прервано в течение многих веков; все мосты