я хотела его одарить, он стремился избежать гибели людей. Но здесь, в этом убогом подобии мира истинного, ему пришлось бы мириться с пышностью и великолепием, и следует помнить, что ступени, ведущие к узурпированному трону, всегда обильно политы кровью, на них легко можно поскользнуться.
Ты устал, мой Холли, поди отдохни. Завтра вечером мы отправимся на Гору, чтобы совершить обряд погребения.
Я зашел в соседнюю комнату, это была комната Симбри, и упал на кровать, но уснуть я так и не смог. Дверь была отворена, и при свете полыхающего за окном зарева я видел Айшу. Подперев подбородок ладонью, час за часом она смотрела на своего господина, безмолвная и неподвижная. Она не уронила ни единой слезы, ни единого вздоха, лишь смотрела на своего мертвого возлюбленного с такой же нежностью, с какой мать смотрит на дремлющего младенца, зная, что утром он проснется.
Лицо ее было открыто, и я заметил, что оно сильно изменилось. Ни гордости, ни гнева, только мягкая задумчивость, уверенность и спокойствие. Ее облик кого-то мне напоминал, я никак не мог вспомнить кого, – и наконец вспомнил. Величественную священную статую Матери в Святилище, сходство было просто поразительное. С той же силой любви, с какой Мать взирала на испуганное дитя, только что очнувшееся от ужасного кошмара, смотрела и Айша на своего мертвого возлюбленного, и ее уста шептали повесть «незыблемой, неумирающей надежды».
Наконец она поднялась и вошла ко мне в комнату.
– Ты думаешь, что я пала духом, и скорбишь обо мне, мой Холли, – ласково произнесла она, – ибо ты помнишь, как я тревожилась за своего господина?
– Да, Айша, я скорблю о тебе, как и о себе.
– Не скорби, Холли; как человек я хотела бы удержать его на земле, но, как дух, я радуюсь, что он разорвал оковы бренности. Много веков, сама того не сознавая, в гордом презрении к Вселенскому Закону, я боролась против его – и моего – истинного блага. Трижды я мерилась силами с ангелом – и трижды он одерживал верх надо мной. Но сегодня ночью, унося с собой свою добычу, он оставил мне мудрое послание. Вот оно: обиталище любви – в смерти, в смерти обретает она силу; из мрачной усыпальницы жизни любовь восстает во всей своей чистоте и великолепии, гордой победительницей. Поэтому я утираю слезы и, вновь увенчанная короной спокойствия, отправляюсь на свидание с тем, кого мы утратили, туда, где он ожидает меня, как это мне было обещано.
Но в своем эгоизме я забыла о тебе. Ты нуждаешься в отдыхе. Спи же, мой друг, я повелеваю тебе: спи!
Перед тем как сон сомкнул мои глаза, я только успел подумать, откуда она почерпнула эту странную уверенность и успокоение. И она была сама искренность, ни тени притворства. Могу лишь предположить, что на ее душу снизошло озарение и что любовь к Лео каким-то неизвестным мне образом искупила ее грехи, а его смерть довершила ее очищение.
Во всяком случае, она не тяготилась больше своими грехами и спокойно несла бремя смерти, которое на нее пало. На все это она смотрела как на неизбежные плоды древа, некогда взращенного руками Судьбы, за чьи деяния она не в ответе. Страхи и соображения, с которыми вынуждены считаться смертные, ее отнюдь не угнетали: она была свободна от них. В этом, как и во многом другом, законом для Айши была ее собственная воля.

Когда я проснулся, был уже день; за окном сплошным потоком низвергался ливень, которого так долго ждали люди Калуна. Айша сидела возле прикрытого саваном тела Лео и отдавала повеления своим жрецам, вождям и немногочисленным уцелевшим калунским вельможам, закладывая основы нового правления. Затем я уснул вновь.
Был уже вечер, у моей кровати стояла Айша.
– Все уже готово, – сказала она. – Вставай, ты поедешь со мной.
И мы поехали в сопровождении тысячи всадников: прочие остались для довершения захвата, и может быть, и грабежа Калуна. Впереди,