скорее инстинктивно, нежели сознательно отметив, что улыбка, в которой торопливо растянул губы пленник, не коснулась его встревоженных глаз, сказала высокомерно:
- Ты очень красив, Валерий Цириний Гальба.
Пальцы властно тронули его щеку.
Глядя поверх ее руки в глаза госпоже, юноша прижал к губам краешек широкого рукава. Как она отнесется к такому выражению покорности? Не рассердилась. Улыбнулась. Правда, едва-едва и почти презрительно, но все-таки…
- И еще мне кажется, что я где-то видела твое лицо, Валерий Цириний Гальба, хотя это и вряд ли возможно.
- Почему, госпожа?
- Я никогда не покидала своего дома.
Что это? Намек? Но на что? Руку она не убрала. Повернуть голову - и губы коснутся ее пальцев. Самых кончиков. В первый раз она ведь улыбнулась, пусть даже и снисходительно, а он молод, красив, в Риме женщины были без ума от него… Боги, как давно это было!
Прикосновение почти к ногтям заставило содрогнуться тело пленника: если девочка сочтет такой поступок слишком вольным… Задержавшись у него в руке ровно столько, сколько длится легкое замешательство, пальцы равнодушно избавились от его касания.
Предчувствуя удар, он отшатнулся, сжался.
- Гордый римлянин, Валерий Цириний Гальба, откуда у тебя такая ласковость и покорность? - вопрос ожег не хуже пощечины, щеки вспыхнули, и юноша поспешно склонил голову, опасаясь выдать свои чувства каким-либо пустяком: блеском ли глаз, движением ли брови. Боги, почему он не догадался сразу! Еще никто и никогда не касался губами ее тонких, но уже потерявших детскую нежность пальцев.
Но что ответить? Рассказать, как, задыхаясь, бежал по склону? Или как хрипят и извиваются товарищи с пропоротым боком или перерезанным горлом?
Они никому не нужны - вот их и режут, а он хочет жить и, значит, должен стать нужным ей…
Нет, этого рассказывать нельзя. Нельзя повторяться, как нельзя и просто воззвать к ее великодушию.
- Госпожа, Рим далек, а императоры любят поклоны. Я не хотел кланяться там, и теперь жизнь моя - как малое зерно, а нахмуренная бровь госпожи - как тяжкий жернов…
Наверно, глаза у него сейчас, как у больной собаки. Ну не тяни же, не мучь молчанием, объявляй свой приговор.
- Ты красиво говоришь, римлянин, но где я могла видеть тебя?
И в самом деле, где она могла его видеть? Попробуй, ответь.
Нет, он ее не помнит и, скорее всего, до сегодняшней ночи не видел. Впрочем, это и к лучшему. Хорошего не скажут, но и плохого не вспомнят. Интересно, дозволено ли ему шутить?
- Может быть, во сне, госпожа?
Лиина улыбнулась. Ответ молодого римлянина понравился ей. Но Боги, как скупа она на улыбки! Кажется, и он улыбается. Не натянуто, не по обязанности. А потому что там, в груди, какая-то тяжесть упала с сердца. Но зачем она протягивает руку? Гладит его по голове. Как догадливую собаку. Хорошо, пусть как собаку. Сейчас он согласен быть для нее и собакой, только бы не валяться в какой-нибудь расщелине.
- Во сне? Это может быть.
Да, она очень довольна его ответом. Настолько довольна, что даже дозволяет: «Проси». Сказано милостиво, но о чем же попросить? Только бы опять не рассердилась.
- Госпожа, пощади нас. Не отдавай на потеху своим воинам, а если кто-то, прогневив Богов, все-таки провинится перед лицом твоим, - пусть смерть его будет легкой и быстрой.
- Это все?
Ждала, что он, как Помпоний, будет молить об избавлении от позорной участи наложника? Ну, нет, не время повторять чьи бы то ни было ошибки.
- О большем просить не смею.
Девочка задумалась.
Неужели она недовольна его ответом? Неужели он не угадал? О мечущий молнии Юпитер, о сияющий Аполлон и сестра его, мечущая стрелы девственница Диана, к вам мольбы мои… Или не знает, что ответить?
Вот подняла голову, невидящим взглядом смотрит сквозь него…
…На загорелом пальце юноши белым пояском выделялся след от недавно снятого перстня.